Любовь.

«Эй, кто-нибудь! Положите же мою руку на место!» – кричал Алёша, собирая в голосе все свои силы. И даже не в руках было дело! Он их всё — равно совсем и давно уже не чувствовал, и они лежали рядом, по бокам, как чужие, — правая сползла с края постели и беспомощно повисла… Когда у него семь лет назад отнялись руки и ноги, и он стал совершенно неподвижен, тогда ожила и стала ощутима его, во всей полноте и силе, душа. И он ещё до конца не постиг того, что же ему делать с этой, с его душой? Теперь душе просто хотелось кричать… Да, кричать на всю палату, на всё отделение, на всю больницу и на всю вселенную. Это был повод, и он им воспользовался, …чтобы только не разрыдаться.

Переваливаясь с боку на бок, не торопясь, подошла тётя Нина, санитарка, которая мыла в это время пол в коридоре, отёрла о халат свои руки, взяла Алёшину руку и положила её на противопролежневую подушечку, сказала: «Ну, что орёшь-то! Поменяла тебе простыню, чистый, лежи себе и лежи, никого не беспокой!» — «Да это я так, … от радости», — прошептал Алёша и улыбнулся. Тётя Нина достала из кармана платочек, приложила к своим глазам, громко высморкалась и, что-то жалобно причитая, вышла из палаты.

А он лежал и улыбался. Душа от радости хотела петь какие-то торжественные и пронзительные гимны, устремляясь в веселии своём к Богу, чтобы раствориться в Нём и благодарить каждым стуком обрадованного сердца. Он знал, что ещё немного, вот-вот и откроется дверь, и войдёт она – его Любовь.

Дверь открылась, и она вошла. Бросила на него быстрый внимательный взгляд и опустила ресницы. Чистые, правильные черты лица, спокойное, простое выражение глаз; под белой с красным крестиком косыночкой сестры милосердия — густые каштановые волосы, заплетенные в тугую длинную косу. Высокая, статная, опрятно и скромно одетая. Молча, подошла, достала и выложила из пакета на тумбочку какие-то свёртки, привычно поправила ему подушку и одеяло, придвинула к постели стул, присела, взглянула ласково, снова отвела взгляд и сказала чуть-слышно: «Здравствуй, Алексей!» У него на щеках выступил румянец, глаза светились и плакали: «Люба, добрая моя, хорошая Любонька, спасибо, что пришла, мне без тебя жить теперь невозможно!» Помолчали, не говоря ни слова. Алёшина душа погрузилась в тёплое изнеможение и затихла, как птичка в Любиных ладонях.

Она поднялась и стала хозяйничать: что-то стирать, наводить порядок в тумбочке, мыть фрукты … Он, не отрываясь, следил за каждым её шагом, думая: «Лучше бы она не отходила, просто сидела бы рядом. Хлопоты эти — всё мелочи! Зачем тратить время на ничего не значащие вещи?» А потом спохватился, вспомнил, как она чаще всего неразговорчивая, сказала как-то: «На свете нет мелочей. У Бога на Суде каждое крылышко мухи будет взвешено».

Уверенно, как власть имеющая, она обмыла его и переодела, профессиональным движением подняла с постели и пересадила в инвалидное кресло, укрыла пледом и повезла по длинным, освещённым ярким солнечным светом, коридорам. Они оказались в больничном храме – часовне. Любовь подвезла Алексея к иконе Матери Божией «Скоропослушница», поставила на подсвечник зажжённые от него и от себя две свечи и стала читать молебный канон: «Недугующа телом и душею, посещения Божественного, и промышления от Тебе сподоби, едина Богомати, яко Благая, Благого же Родительница» … .

Алексей слушал слова молитвы и думал: « Матерь Божия! Ты знаешь обо мне всё: и то, что я блестяще окончил Московский Университет с надеждой состояться в профессии, и то, как успешен я был делах, и то, как не заладилось у меня с личной жизнью и дочка потому растёт без отца. Ты знаешь, что после травмы позвоночника я стал никому не нужен: сестра с братом отказались принять меня к себе, мать в далёком Таджикистане, отца давно нет, бывшая жена с дочкой не хотят обо мне слышать. У меня нет документов и какого-либо гражданства, у меня нет родного угла и средств к существованию. У меня нет, и уже никогда не будет здоровья для того, чтобы самостоятельно прокормить себя. Но, Матерь Божия, благодарю тебя за то, что Милосердный Господь подарил мне Любовь и, значит, у меня теперь есть всё!»

Тётя Нина, собираясь уходить домой, заглянула в раскрытую дверь часовни, увидела Любу и Алексея, перекрестилась, тихонечко вошла и встала в уголочке, издали наблюдая за ними.

Любовь продолжала читать: «На одре ныне немоществуя лежу, и несть исцеления плоти моей: но Бога и Спаса миру, и Избавителя недугов рождшая, Тебе молюся Благой: от тли недуг возстави мя»…

Дежурившая по больничному храму строгая интеллигентная матушка Ксения подошла к тёте Нине и встала рядом с ней, кивнули друг другу, продолжая слушать слова молитвословия: «От многих моих грехов немоществует тело, немоществует и душа моя: к Тебе прибегаю Благодатней, Надежде ненадежнех, Ты мне помози»…

Люба закончила читать, поцеловала икону и покатила, ни на кого не глядя, коляску с Алексеем к выходу. Алёша повернул лицо к тёте Нине и сказал: «Когда я был с руками и с ногами, то нашёл себе девушку с сигареткой в зубках, в короткой юбочке, с чёрными ноготками и с зелёными волосами, к Богу не ходил и крестом себя не осенял. И вот ныне душа моя всё кричит и зовёт Спасителя, и движет её – душу мою – Любовь!» …

Когда они исчезли в дверном проёме, матушка Ксения проговорила: «Любу знает моя дочь, они вместе учились в училище сестёр милосердия. Так вот, Люба имела твёрдое намерение оставить мир и уйти в монастырь до тех пор, пока не увидела Алексея, который до нашей больницы лежал в специальной клинике, где Люба и до сих пор работает». – «Она уже больше года и у нас его постоянно навещает», — сказала тётя Нина. – «Как ангел, появляется в его палате. Врачи говорят, что – безнадёжен, а она продолжает его выхаживать, будто Богу обет дала: посвятить этому несчастному калеке всю свою жизнь. А ведь какая умница и красавица! …»

Луч солнца остановился на Пречистом Лике Богородицы – «Высшей Небес, и Чистшей светлостей солнечных».

© Евгения Гарриевна Трошина. 2009 г.