Письмо Николаю Чудотворцу.

«Святой Николай Чудотворец! Прости меня, грешного, что обращаюсь к тебе с этим письмом. Хочу вспомнить свою жизнь и выразить Тебе всю мою благодарность и любовь, которая у меня к Тебе с самого детства. Когда ещё на Сахалине бегал босоногим чумазым мальцом, знал, что Ты всегда рядом. Крёстная мне подарила твою иконку и сказала: «Не забывай святому Николаю молиться, всегда поможет». Я как-то сразу поверил, проделал дырочку, продел шнурочек и — на грудь, рядом с крестиком повесил образок. И до сих пор он тут, у сердца…

________________________________________

А на Сахалине природа особенная, океан так и дышит всем небом, вздымая волны, кажется, со дна земли. То сумасшедший грохот и гул, то умиротворение всей этой мощи до шёпота и шелеста сонной, ленивой морской пены, скользящей по разноцветным камням. А трава — выше деревьев!

Рос я на берегу океана. Отец — в запое, дома скандалы, драки, мать плачет, я скорее сюда, тут все мои игрушки: звёзды морские, медузы, бычки — толстопузики, камешки, стёклышки, чайки… Если не зазеваешься, и чайки не опередят, то рыбу нет- нет, да и найдёшь трепещущую, выброшенную на берег волнами отлива. А на сухих водорослях под скалой всегда можно было выспаться. Заберёшься в низкорослый березнячок, а там грибы белые по колено ростом. То рыбу на костре испечёшь, то грибы нанижешь на ветку и — на огонь. С голоду не помрёшь. Так, что остаться бездомным я никогда не боялся, научился выживать. Эта моя любовь к свободе, к вольной жизни — с детства. Сидел часами на берегу, смотрел, как корабли по бухте движутся… Ледяная вода в океане не испугала, ещё немного и отправился бы я вместе со своим другом Витьком в кругосветку. Уже и плот связали, и запаслись пресной водой и консервами, и компасом, но … Витёк!

С Витьком мы в одном классе учились. Корешок мой закадычный. Я — двоечник и прогульщик, а он — отличник и гордость школы. Я мечтал путешественником стать, а он — президентом. Так оно и вышло. С того самого плота начались наши разногласия по жизни. Я хотел тайком уплыть, а он — чтобы все узнали о нас, как о героях, чтобы в газетах написали, по телевизору показали: всем растрезвонил. Нас — под домашний арест, конечно; накрылось плавание… Через несколько дней встретились в школе: дрались, молча, с ожесточением, до скрипа зубов и злых слёз. Наша классная — Анна Ивановна — растащила нас, посадила рядом с собой и, утирая наши носы своим кружевным платочком, уговаривала любить друг друга, и не отпустила, пока мы не помирились и не пообещали ей больше не драться.

Потом мой отец умер. Пьяный был, в порту с пирса упал. Когда выловили, не дышал уже. Святой Николай, прости его, бедного! Говорят, кто в море не плавал, тот Богу не молился, а он, хоть и не крещённый был, с восемнадцати лет — по морям-океанам, на качающейся палубе жил. Рыбаком был добрым и отважным. Сколько раз погибал сам, друзей спасал! И заработанное в море, по большей части, всё на товарищей своих тратил: на землю ступал — возвращение праздновал всякий раз…

Мы к тому времени уже школу с Витьком оканчивали. Как-то вздумалось нам порыбачить на речке Поронай, отправились по берегу, отыскивая места по — глуше. Я всегда бесстрашным был. Витька-то по — жиже оказался. Смотрим, метров за двести — здоровенный медведь, навстречу нам направляется. Хорошо, ветер в нашу сторону дул. Мы под берег, в кусты и замерли. А медведь уже близко, носом крутит, чует что-то, а понять ничего не может. Нас увидел, в речку за булыжники зашёл и смотрит в упор. У Витька — глаза круглые, сам — белый, как мертвец. Сидим не дышим. Медведь постоял ещё, воздух понюхал, вышел на берег, к нам приблизился на вытянутую руку, поводил носом и пошёл дальше, в березняке скрылся. Я — ничего, а у Витька — полные штаны, стирку затевать пришлось. Не простил он мне своей трусости, стал избегать общения со мной. А потом жизнь круто повернула и совсем развела в разные стороны. До времени. После школы нас в армию призвали. Я пошёл долг Родине отдавать, а Витёк — нет, не пошёл — принёс в Военкомат справку о плохом здоровье и остался дома.

В то время рослые ребята из нашего класса мечтали служить десантниками в морской пехоте. Я тоже мечтал, но только вот росточком был маловат, знал — вряд ли попаду. На призывном пункте выяснилось — служить буду на катере береговой охраны. Прибыли на базу, а там — величественные и мощные, вызывающие один сплошной восторг, военные корабли. Большинство из призывников остались на катерах, а троих, в том числе и меня, перебросили с большими секретками в Приморье, в сухопутные погранвойска специального назначения. Я, хоть и не вышел ростом, но был парнем жилистым, крепким, выносливым, кандидатом в мастера спорта по боксу. Вот на меня и обратили внимание. Начались каждодневные, казалось порой, непосильные для обычного человека занятия по военной подготовке. До кровавых мозолей на ногах, до ломоты и постоянной тупой боли в плечах от неподъёмного снаряжения, до красных от бессонницы воспалённых глаз, до выворачивающей тебя всего наизнанку рвоты после многокилометровых марш-бросков, до мучительно измождённого в рукопашных боях тела, до нервных срывов и слёз бессилия, до злобы на себя и обиды на командиров, что взыскивают непомерно. А больше всего хотелось спать, даже когда уже засыпал. Но командиры у нас были самые лучшие! — Стремился им во всём подражать. Из учебки вышел отличником. Спасибо святой Николай, что послал мне настоящих наставников и учителей! Через шесть месяцев я весь — из тугих стальных мускулов и в погонах сержанта — был готов к выполнению спецзаданий. Только недолго пришлось мне служить в окружении ошеломляющей Дальневосточной природы. Началась война в Афганистане, и пейзажи резко поменялись.

В составе одного из сборных подразделений, без пограничных знаков различия, под видом простого пехотинца, с самым обыкновенным штатным стрелковым оружием, ступил я на афганскую землю. Святой Николай, ты же знаешь, я не люблю хвастунов, и сам никогда не болтал пустого. Но — это правда — такие же, как я, простые ребята творили, воюя с душманами, чудеса героизма: на вертолетах и на машинах, а чаще — пешком, с оружием, патронами, необходимыми для жизни грузами на натруженных плечах, проводили, не прекращающиеся ни днём, ни ночью, рейды; прочесывали огнём и в рукопашную кишлаки и «зеленки», было надо — мы и в непогоду сутками сидели в засадах, ожидая появления бандитов и громили их меньшим числом; разминировали везде, где ступала наша нога, уничтожали укрепрайоны душманов, без потерь могли провести наши колонны по тылу противника… В результате, о нас повсеместно распространились невероятные слухи. А чем в то время наша жизнь отличалась? — Всего-то: не пили из отравленных колодцев, не поднимали с земли и не пинали, повсюду разбросанные, мины-ловушки; не отдавали чести офицерам, чтобы не выдать командира снайперу; не ходили без оружия и поодиночке, чтобы не оказаться в плену; старались не блестеть лишний раз, чтобы не стать мишенью для притаившегося в кустах духа… Да-а, если бы не хранил Ты меня, святой Николай, то я живым не остался бы тогда, это было почти не реально. Потом, перед нашей группой поставили задачу: для борьбы с контрабандой оружия и наркотиков основать и укрепить на перевале специальный пост, чтобы затем передать его афганским пограничникам. Так бы оно и вышло при благоприятных обстоятельствах. Но наша группа столкнулась с душманами и оказалась втянутой в бешенную драку. Битва с духами была ожесточённой и упорной до кровавого пота. Мало, что помнится, кроме бьющего наотмашь огня, грохота, обжигающих ударов взрывных волн. Под ноги падали гранаты, я машинально кидал их за бруствер окопа и бил очередями, а потом раскаленный кусок железа мягко влетел в мой левый бок, меня отбросило, ударило о стену окопа, и я потерял сознание… Когда в вертолёте пришёл в себя и спросил — кто ещё из моих ребят остался в живых — ответили: «Нет больше никого»…

С третьей группой инвалидности был комиссован. Снова оказался на Сахалине, в родном своём доме. Встречали меня — мать, да, соседка наша тётя Люба, которая всё-равно, что родная нам была. Стол накрыли, винца пригубили, а потом песни пели чуть не до утра, радовались… И та, и другая — худенькие, небольшого росточка, подвижные, как сёстры дружные, понимали одна другую с единого взгляда: что же удивительного? — Всю жизнь горе вместе хлебали, друг дружке плечико подставляли …

Через год инвалидность на перекомиссии сняли. Отец Сергея Лагоши, погибшего в том роковом, последнем нашем бою в Афгане, отдал мне его машину. Вот, с этого момента начинается совсем другая история моей биографии.

Святой Николай! Сейчас для меня самое главное — понять, когда и почему я сломался и перестал, а потом снова начал цепляться за жизнь. Столько лет проваляться на больничной койке — парализованный, зловонный мешок с костями и с уставшим от горестей, зачем-то бьющимся сердцем! Смотрю на себя теперь со стороны, ужасаюсь и плачу…Но Ты всегда слышал и видел меня, помогал всякий раз выкарабкиваться на поверхность из-под руин моей собственной жизни…

А тогда родной город, после возвращения с войны, показался мне маленьким и тесным, я не знал поначалу, что в нём делать и как жить дальше. Пробовал работать в порту, ходить в море не позволяло здоровье… А время на дворе уже начиналось перестроечное, организовал я своё частное дело: взялся за реализацию консервированных и замороженных морепродуктов, переправляя их на большую землю, непосредственно с борта БМРТ — в Москву. Были уже хорошо налаженные каналы транспортировки и сбыта, а, значит, деньги, можно было развиваться дальше. Конечно, ездил я тогда уже на хороших японских тачках, но дорогого стоило то, что у меня в руках была машина боевого моего товарища, и я её берёг, как зеницу ока, выезжая на ней редко, по настроению, когда одолевали мысли, и нужно было душой укрепиться. Бога я тогда ещё не знал, верой не интересовался, плыл по течению. Время шло, прикатил я мою любимую ладушку как-то на прокачку в единственный тогда приличный в нашем городе автосервис. Кстати, работой всех автосервисов и бензоколонок на Сахалине тогда ведал старинный мой друг детства Витёк — Президент кампании «Сахалин — Нефть» Виктор Александрович. Мы с ним по делам как-то не пересекались особенно, близких отношений уже не поддерживали, не находили общего языка. Он обижался на то, что я не искал у него покровительства, а я перестал доверять ему: Афган научил отличать ребят, с которыми можно было спиной к спине отбиваться от духов. И потом, он женился на девушке, которая обещала дожидаться меня из армии…

Так вот, приезжаю через неделю за своей машиной — не готова, говорят. Ладно, ещё неделю подождал, приезжаю, её вообще нет на месте, в автосервисе. Я — туда, сюда — где моя ладушка? Поймал паренька в спецовке, с тонкой шейкой, с испуганными глазками, взял за грудки, тряхнул маленько: «Где?» — спрашиваю. Говорит: «Виктор Александрович на ней сегодня утром уехал куда-то». Я набираю по мобильнику номер Витька, спрашиваю — в чём дело, где моя машина? А он мне отвечает: «Ты, Павлик, не правильную политику в моём городе проводишь: набираешь обороты, а со мной не советуешься, не делишься успехами. В следующем году на острове выборы, боюсь, ты мне помогать не захочешь. Так что, если на благополучие надеешься — в мою команду записывайся. Если — нет, пеняй на себя, придётся тебе с моего острова съехать». Говорю: » Я с засранцами дел никогда не имел и иметь не собираюсь, а остров такой же мой, как и твой. Чтобы завтра машина стояла на месте, как новенькая!»…

На следующее утро приезжаю за машиной, а она, моя милая, стоит еле — живая: бампер в гармошку, стёкла побиты, колёса спущены… Я даже застонал после приступа удушья, решил: «Убью!» Примчался домой, схватил охотничью винтовку и — назад в своей «Хонде» лечу: глаза кровью налились, в висках пульсирует… Почти у места был, смотрю — на обочине стоит моя старенькая учительница с внучкой, голосуют. Я, конечно, остановился. Анна Ивановна возрадовалась необычайно: «Как же хорошо, Павлуша, что мы встретили тебя! Ты нас по старой дружбе, подвези до огородика, нам там прополоть надо! Пожалуйста, тут недалеко». И уже садятся в машину. Разворачиваюсь, отвожу их на садовый участок и несусь на бешеной скорости назад, в автосервис… На повороте, при въезде в город — камаз навстречу, чувствую, не разъедемся, прямо мне в лоб идёт. Я крутанул руль вправо — и в кювет кувыркнулся…

Святой Николай, я сейчас думаю, не Ты ли мне подослал старенькую мою учительницу, потом этот роковой камаз, только чтобы не совершил я смертного греха — убийства? Там, на войне, стрелять в людей надо было, воюя за интересы Родины, это являлось моим солдатским долгом, и Ты меня хранил. А здесь — убить злого человека не допустил. Даже, за одно намерение совершить смертный грех я поплатился здоровьем. Может, не стоило таким способом меня вразумлять? Лучше бы я в тюрьме сидел сейчас, но был бы с ногами, с целым позвоночником, да одним подлецом на земле меньше было бы… Обижался я на Тебя долго, даже иконку Твою с себя снял, в больничную тумбочку отправил… Серчал серьёзно.

В общем, не получилось Витька пристрелить. Умерла чуть позже моя возлюбленная матушка, когда насмотрелась на меня, искалеченного. Не пережила горя, скончалась от кровоизлияния. Я у неё один сын был. На похоронах любимой матери не смог присутствовать. Пока её хоронили, лежал неподвижно на больничной кровати и захлёбывался слезами, воя от нестерпимой душевной и физической боли. Вспоминал, как однажды, уже ночь почти наступила, шла она по пустынному берегу и как-то тоненько пела, причитая: «Где же сыночек мой единственный, крови-и-и-ночка моя жалкая притаи-и-и-лась? Где же Павлушенька мой сердобольный схорони-и-и-лся от меня?…» Я тогда из дома убежал, — отец пьянствовал со своими друзьями, а мать, как тень, ненормальная какая-то, по дому слонялась. Я не вынес всего этого и — в бега. Несколько дней дома не показывался. И вот выскакиваю я из своей потаённой пещерки, из-под бережка, и к ней бегу. Обнялись, потом у костра всю ночь сидели, грелись, она мне о своём детстве деревенском рассказывала. То плакали, то хохотали — нам всегда хорошо вдвоём было. И вот теперь — один на всём белом свете остался, со сломанным позвоночником, с мёртвыми до конца жизни ногами.

Признаюсь Тебе, Николай Угодничек, со времени смерти моей матери, я совсем перестал мысленно разговаривать с Тобой, не хотел даже вспоминать о Тебе, серьёзно разуверился в Тебе, разочаровался. Прости меня, дурака!

Пролежал я в нашей Центральной сахалинской больнице довольно долго, уже и время перестал считать. И вот, — тётя Люба только покормила меня и переодела, — подходит к моей кровати однажды молодая женщина, чуть больше тридцати — высокая, стройная, халат белый накинут на зелёное, в мелкий цветочек, под ремешок, платье. Кожа прозрачная — видно, малокровная дамочка, волосы тёмные, гладко зачёсанные назад, нос чуть с горбинкой, рот небольшой, но сочный, глаза очень выразительные, влажные, тёмно-карие… Интересная на вид. Присела рядышком, на стуле, взяла меня за руку, говорит: «Меня зовут Марина… Марина Владимировна Черняховская. Я из Москвы. Прилетела специально ради Вас, Павел Васильевич. Я пытаюсь организовать фонд помощи ветеранам войны в Афганистане. Узнала о Вашем положении благодаря интернету и не смогла остаться в стороне. Хочу забрать Вас в столицу. Там Вам сделают операцию на позвоночнике, и Вы снова встанете на свои ноги. Согласны?» Я, конечно, был согласен. Тогда она продолжила говорить: «Но операция Ваша, к сожалению, очень дорогостоящая, и я вряд ли смогу найти всю, необходимую для лечения, сумму. Если бы Вы написали доверенность на меня, то я бы попыталась выгодно продать Вашу квартиру, и вырученные деньги помогли бы нам справиться с задачей. А если у Вас ещё есть деньги на банковских счетах, я знаю, Вы предприниматель, тогда вообще никаких проблем! …» Тут я насторожился, с трудом отвёл свои глаза от её лица и повернул голову к стене. Она сказала: «Я понимаю, предложение неожиданное, Вам надо подумать, я приду завтра». Встала и скорыми шагами вышла из палаты. Тётя Люба возмутилась: «Чего-о ещё захотела?», недовольно фыркнула, когда за Мариной закрылась дверь, изобразила её гордую осанку, надутые щёки и «пальцы веером». Я рассмеялся. Похоже получилось.

Святой Николай, если бы я тогда с Тобой посоветовался, то наверняка бы не натворил непростительных глупостей. А теперь поздно что-либо менять. На следующий день снова приходит Марина, да не одна, а с Витьком! У него скорбь на лице, в руках огромный букет, пакеты со съестным, за ним — поджарый молодец и тоже с сумками… Витёк говорит: «Вот здесь всё необходимое для жизни, на первый случай. Мы с тобой друзья старинные, друг познаётся в беде, и всё такое… Короче, Павлик, мы берёмся проявлять теперь о тебе неустанную заботу. Давай, простим друг другу все обиды, будем стараться дружить. Хорошо? Вот, Мариночка, моя давняя приятельница, в Москве познакомились, деловая, исполнительная, финансист по профессии, в одной крупной фирме работает, организовала приют для бездомных кошек и собак — животных любит. Это помимо основной работы, конечно. Сейчас собирает деньги, чтобы помогать героям войны в Афганистане… Ну, давай руки друг другу пожмём! Мир?» Я смотрел на него и представлял себе того давнего своего школьного друга Виктора и то, как он таскал мне из дома бутерброды, подкармливал меня, часто голодного, как с готовностью всегда давал списывать домашнее задание, как искренне болел за меня на соревнованиях по боксу… Мне хотелось надеется на лучшее, я протянул ему свою и пожал его руку. «Сейчас мне бежать надо, а вы тут с Мариной Владимировной потолкуйте без меня, делом займитесь!» — обрадовано сказал Витёк и удалился вместе со своим телохранителем. Марина достала лист бумаги и дала мне прочитать то, что на нём было написано. «Это — доверенность на моё имя, дорогой Павел Васильевич. Если Вы подпишите, я незамедлительно начну продавать Вашу квартиру, сниму деньги со счёта, чтобы быстрее отправляться в Москву и заниматься Вашим здоровьем уже в столичной высококлассной клинике. А отсюда мы возьмём направление. Я говорила с Вашим лечащим врачом, он рекомендует Вам поехать. На новую квартиру, когда будете здоровы, всегда сможете заработать. Вот и Виктор Александрович взялся помогать Вам». А сама мне в руку уже авторучку вкладывает и доверенность для подписи на жёсткой папке подаёт. Я и расписался. Всё! С этого момента можно считать меня бездомным и нищим. Квартиру, как позже я узнал, в которой я родился и вырос, приобрёл тот же мой друг Витёк…

Привезла меня Марина Владимировна в Москву, сказала, что пока будет договариваться насчёт места в клинике, придётся мне полежать в городской травме. Поместила меня в отделение травматологии одной из московских больниц, и больше я ни этой «финансистки», ни моих денег не видел…

Почти семь лет пролежал я в московских больницах: из одной выписывали, в другую отвозили на год — полтора. Три года назад сделали операцию неудачно. Надежда на выздоровление иссякла, душа сделалась мёртвой, ко всему безучастной. Я превратился в седого, беззубого, жалкого старика, в жизни которого главными событиями стали больничные завтрак, обед и ужин, да путешествия из палаты в палату. И тут потихоньку принялись навещать меня сёстры милосердия. Не помню уже, как это начиналось, но я однажды, вдруг, почувствовал, что — не один, что есть люди, которым я не безразличен. Чаще всех приходила сестричка, чем-то очень похожая на мою покойную мать. Молча, поухаживает за мной и уходит. Но её нежная душа, ласковые глаза и лёгкие, прохладные руки говорили о самом главном: о том, что не все люди отвернулись от меня, калеки. Я решился и спросил, как её имя. И когда она назвала имя моей матери, сердце моё остановилось и через некоторое время забилось вновь, словно вместе с ним началась моя новая жизнь. Мы начали разговаривать: я ей — о себе, она — мне. И я уже не удивился, когда незадолго до Нового года она подарила мне маленькую иконочку: Твою, Чудотворец Николай! Я прижался губами к любимому образу, и на душе стало тепло и спокойно.

Однажды Оленька впорхнула в мою палату и сказала: » Мы со священником проходили мимо по коридору, и решили навестить Вас. Он очень хороший и добрый батюшка, попросите у него молитв!» Так я познакомился с отцом Тихоном, который со временем стал моим духовным отцом.

Прошло несколько месяцев после нашего знакомства, когда отец Тихон привёл ко мне в палату женщину, которой я обязан тем, что окончательно обрёл свою семью. Антонина Сергеевна, уже очень не молодая, потомственная сестра милосердия, после показывала фотографии и рассказывала о своей прабабушке, служившей в Иверской общине до начала и в годы Первой мировой войны; о родной своей бабушке, которая медсестрой ушла в сорок первом году на фронт и вернулась в сорок пятом с медалью «За отвагу»; о матери, которая всю жизнь проработала хирургом и была при этом искренно и глубоко верующим человеком. Антонина Сергеевна по благословению отца Тихона забрала меня к себе домой, прописала в отдельной комнате и сделала всё возможное для того, чтобы вернуть меня к нормальной жизни. Сестричество на пожертвование приобрело для меня удобное и надёжное инвалидное кресло. Мой мир перестал замыкаться стенами, я предпринимал теперь продолжительные прогулки, общался с людьми. Мне подарили компьютер, научили им пользоваться и предложили оплачиваемую работу. Я окреп, общее состояние моего здоровья заметно улучшилось. Каждое воскресенье, по праздникам, я — на службе в храме, рядом со своим духовником, с Ольгой, с Антониной Сергеевной, со многими другими моими драгоценными во Христе людьми. И теперь я с ужасом думаю, Святителю отче Николае, что, если бы не пришлось мне так страдать и так много терять в своей жизни, то могла бы и не произойти моя встреча и самое главное приобретение — встреча с Богом.

Я распахиваю окно: ах, какая свежесть, и какой аромат цветения вокруг! Пасхальные дни на небе и на земле, и в моём сердце, отогретом человеческим милосердием. Завтра мой любимый праздник — перенесение мощей святителя и чудотворца Николая Мирликийского. Буди на всё воля Господня!

© Евгения Гарриевна Трошина. 2009 г.